Блеск хищного зверя в глазах поколения, идущего на смену нынешнему, разочаровавшему
политических акторов, уже лет сто не даёт покоя лидерам массовых
организаций и движений. Дальновидные политики прекрасно понимают, что контроль
над политическими пристрастиями молодёжи позволяет сформировать значительный
политический капитал и контролировать внушительный сегмент поля политики.
Поэтому едва ли не все партии стремятся создать свои «карманные» молодёжные
объединения или отделения.
Интенция понятна, но вот результаты… Железные когорты
молодых бойцов маршируют преимущественно в воображении политических лидеров. Да
и куда им, собственно говоря, маршировать. Ведь не к избирательным же урнам.
Факельное шествие на избирательные участки даже с эстетической точки зрения –
оксюморон, не говоря уже о смысловом наполнении этого действия. Почему так?
Приблизительный ответ на этот вопрос мы и попытаемся дать в следующих тезисах.
Стремление к объединению, которое отмечается как
характерное для молодёжи, объясняется стремлением «Я» избавиться от
ограничений, налагаемых принципом рациональности и окунуться в
социально-биологическую стихию, организованную в соответствии с принципом удовольствия.
Исследователи масс, начиная с Ле Бона и Фрейда отмечают, что в растворённое в
психическом поле толпы индивидуальное сознание с лёгкостью отбрасывает
обременительные культурные и правовые нормы, словно лобки
насильно деформирующие систему ценностей индивида, в угоду социальной
толерантности, выступающей залогом сохранения общественной структуры. Одиночный
бунт против общественных ценностей обречён на поражение, что, впрочем,
оказывается залогом выживания сообщества. Как заметил Э. М. Ремарк «Этот мир ломает всех и каждого и
многие потом только крепче на изломе». Однако для молодого человека,
получившего в период пубертата возможность удовлетворить свои чувственные
потребности, навязываемый общественной моралью отказ от прямой реализации
принципа удовольствия, воспринимается как слишком высокая цена за возможность
инкорпорирования в социальную среду, ценностные характеристики которой отнюдь не кажутся ему безусловными. Этот сценарий индивидуальной трагедии в
большинстве случаев завершается вытеснением фрустрированных желаний в
сферу бессознательного, где они и существуют, формируя базу для неврозов, присущих членам современного общества.
Сублимация желаний оборачивается конвертацией принципа удовольствия в принцип
рациональности. Другого способа индивидуального выживания для современного
человека нет. Есть только шанс оттянуть неизбежное, в том числе – сбиваясь в
толпы. Создающая иллюзию защищённости, масса обладает огромной притягательной
силой для испытывающих пубертатную трагедию подростков, что
в конечном счёте и создаёт основу для формирования политизированных молодёжных
толп, члены которых сублимируют свои сексуальные потребности при помощи коллективных интеракций. Таким образом,
стремление к объединению можно рассматривать как естественную потребность
молодых людей. Проблема состоит не в том, что они объединяются, необходимо объяснить почему эти объединения в современной России не
слишком популярны.
Группа исследователей, ныне институционализированная в
виде службы экспресс-мониторинга управления по социальной и воспитательной
работе Казанского государственного университета, более десяти лет проводит
систематический опрос первокурсников казанских вузов, предлагая вчерашним
абитуриентам ответить на одни и те же вопросы. Прибывшие из разных населенных
пунктов Татарстана и России молодые люди должны идентифицировать себя. Кроме того им предлагается нарисовать Родину и дать её
определение. Естественно, студенты-первокурсники не могут выступать в качестве
репрезентативной группы для молодёжных исследований, на что коллеги-социологи корректно но настойчиво всегда нам указывают. Эти замечания
принять тем более легко, что, во-первых, едва ли вообще существует
репрезентативная группа для «молодёжных» опросов, а, во-вторых, мы никогда не
претендовали на выход за рамки «пилотного» сюжета, чего
как правило достаточно для простановки проблемы.
Характерной особенностью графических тестов со второй
половины 90‑х годов прошлого века является обилие берёзок, домиков,
речушек, что можно интерпретировать как стремление к локальной
самоидентификации, ориентации молодёжи на «малую» родину. Причём стремление
изобразить зелёные насаждения характерно как для жителей сельской местности,
так и для горожан. Другой важной особенностью является практически полное
отсутствие объёмных изображений, что позволяет предположить стереотипный
характер образа родины, отсутствие внятной рефлексии по поводу этой категории.
В то же время около десяти процентов первокурсников в качестве родины презентируют
абстрактные изображения карты России (Татарстана), включают их изображения
карты мира или глобуса.
Вербализированные определения тоже не отличаются
чёткостью или лаконичностью. В них также доминируют указания на локальную
идентичность.
С данными этого теста положительно коррелируют
результаты ответов на вопрос «Кто Я?». Молодые люди на первый план ставят
индивидуальные или гендерные характеристики, которых нередко оказывается вполне
достаточно, для того чтобы исчерпать номенклатуру позиций самоидентификации,
притом, что едва ли не каждый пятый (в КГУ, – в других вузах этот показатель
выше) – не в состоянии завершить эту процедуру. Примечательно, что «молодость»
практически отсутствует в качестве критерия самоидентичности.
Динамика тестов, позволяет сделать вывод, что
большинство студентов-первокурсников казанских вузов испытывают всё меньше
напряжений в процессе социализации, длительное время
сохраняя психологический комфорт в рамках семьи. Естественно, что возможность в
столь зрелом возрасте игнорировать принцип рациональности в своих коммуникациях
значительно снижает потребность в организации для сохранения актуальности
принципа удовольствия. Рискнём предположить, что кризис государственных
институтов и отсутствие жизнеспособных традиций семейного воспитания
причудливым образом способствовали политической индифферентности нынешнего
молодого поколения. Впрочем, это безразличие к сфере политического оказывается,
в конечном итоге, залогом легитимности существующего строя. По крайней мере в силу того, что аргументы оппонентов режима
безразличны для большинства молодых людей, не стеснённых рамками культуры.
Объектом молодёжной политики может оказаться
относительно небольшая группа культурной молодёжи, та её часть, которая в силу
разных причин не может напрямую реализовать принцип удовольствия в повседневной
жизни. За влияние на эту немногочисленную в общем-то
страту и конкурируют разные политические силы. При этом традиционный набор
слоганов, призванных обеспечить политическую мобилизацию молодёжи едва ли
соответствует психическому состоянию адресатов. Последние, в силу особенностей
постсоветской социализации, не в состоянии критически осмыслить их номенклатуру
и содержание, что существенно затрудняет обратную связь и, как следствие,
корректировку молодёжной политики вообще.
Строго говоря, молодёжная политика для режимов,
покоящихся на традиции и христианской морали, не слишком актуальна. С вопросами
социализации там относительно успешно справляется семья и общественные
институции. Поэтому, например, в новейшей отечественной истории либерализация
политического курса сопровождалась фактическим
сворачиванием дискуссий о содержании молодёжной политики и её актуальности.
Напротив – приверженность элит к советской организационной традиции
оборачивалась разворачиванием политической риторики о необходимости
проведения государственной молодёжной политики.
Дело здесь не только в ограниченной инструментальной
пригодности собственно молодёжных объединений: они недолговечны, трудно
управляемы, плохо приспособлены для решения систематических созидательных
задач. Поэтому далеко не все партии могут использовать молодёжь в качестве
средства для решения своих задач (просто потому, что не все партии такие задачи
перед собой ставят). Проблема ещё и в том, что молодёжь как социальная группа
едва ли может быть выделена. Не случайно авторы различных программных
документов весьма неоднозначно определяют рамки данной категории. За этим
волюнтаризмом стоит определённая политическая традиция, наиболее внятно представленная
в историческом опыте СССР и Третьего Рейха –
государств, нуждавшихся в пушечном мясе для достижения своих политических
целей. В конечном итоге, любая политически активная группа, стремящаяся
канализировать пубертатную энергию подрастающего поколения, должна определиться
с тем, какая именно молодёжь должна выступить в качестве объекта её агитации.
После этого потребуется сегментация собственно молодёжной биологической группы
и усвоение ей тех или иных социальных характеристик. Проще говоря, каждой
партии нужна своя молодёжь, создание которой оказывается проблемой партийных
аналитиков.
Молодёжная политика, таким образом
едва ли имеет непосредственное отношение к облегчению процессов вытеснения, с которыми рано или поздно сталкивается
любая человеческая особь. Участвуя в тех или иных молодёжных движениях,
особенно имеющих политическую окраску необходимо отдавать себе, отчёт в том,
что слияние с массой лишь оттягивает трансформацию принципа удовольствия,
отнюдь не гарантируя снижения повышения болевого порога. Что же касается
политических акторов, стремящихся использовать энергию молодёжи, то им следует,
по крайней мере отдавать себе отчёт в том, что молодые
люди, которые интересуют их преимущественно в качестве передовых баранов, обрекаются
на более сложные формы психозов. Ответственность за
которые лежит на лидерах.