airo-xxi.ru

  • Увеличить размер
  • Размер по умолчанию
  • Уменьшить размер

IM Memoriam

Stridter 25 06 201621 июня – в г. Тампа (США) в возрасте 90 лет скончался выдающийся славист, наш автор Юрий Штридтер. Приносим искренние соболезнования его супруге и близким.

Карл Аймермахер

«Мгновения» научнойи не только жизни Юрия Штридтера

«Мгновения» Юрия Штридтера – не просто «Воспоминания» большого ученого. Они показывают, оставляя большое впечатление, как он ребенком и подростком усваивает «мир», интегрируется в тесный семейный и далеe – родственный мир. Мы видим, как из взаимодействия самосознания и межличностных отношений, предпочтений и антипатий, а также из биографических и исторических переломов между 1926 и 1945–1946 гг. развивается личность, которую мы, ученики и коллеги, с 1960 г. научились ценить как учителя и друга.

«Мгновения» совершенно неожиданно расширяют наш образ Штридтера, только в последние годы разговаривавшего с нами об отдельных аспектах своих переживаний в Советском Союзе, своих школьных лет в Ревеле и Позене, а с недавних пор и о военной службе до пленения американцами.

Его собственное личностное развитие происходит в поле напряженности, порожденном радикальными историческими переломами в Европе. В ходе этих событий блестящие результаты экономической созидательной деятельности его предков в России оказались разрушены Октябрьской революцией, а его семье при каждой перемене местожительства приходилось ориентироваться заново. Исходя из этого, «Мгновения» – не просто переменчивая биография или семейная история, но в то же время культурная и социальная история заканчивающегося XIX и XX веков. В ней речь идет не столько о больших общественно-политических событиях, сколько о судьбах семьи, вместе с политическим опытом и формировавших Штридтера на всем протяжении его развития.

«Мгновения» показывают Штридтера, в значительной степени незнакомого человеку со стороны, такого, которому после войны, как и его семье и многим другим, приходилось неоднократно все начинать сначала. Так как этот отрезок его биографии, несмотря на большое общественное признание ученого с начала 60‑х гг., известен только поверхностно, здесь следует дополнить некоторые аспекты для завершения образа его личности и картины его достижений.

Фрагмент жизни ученого и человека, прошедшего процесс становления в условиях миграции и войны, можно было бы переписать с самого начала и до конца, ссылаясь на его первоначальную деятельность после освобождения из американского плена в 1945 г. в качестве помощника конюха (с экзаменом на аттестат зрелости), изучение германистики (в том числе у Пауля Бёкмана) и философии (у Карла Ясперса и Ханса-Георга Гадамера) в Гейдельберге и славистики (1951 г. в Париже и в Свободном университете Берлина 1953–1959 гг.), а также его деятельность как преподавателя вуза в Берлине (1960–1966), Констанце (с 1967 до 1977) и Гарварде (1977–1996 гг.).

Штридтера знали не только в немецкой славистике, но и в европейском и американском литературоведении. Каждый понимал, правда, не имея возможности объяснить действительный размах этого ученого во всей его масштабности, что по сравнению со многими коллегами в данном случае речь идет об исключительном даровании. Причина такого несоответствия предполагаемого знания и действительной оценки Штридтера неслучайна: Штридтера знали по его лекциям и семинарам, докладам или активному участию в деятельности образовательных и научных организаций. Так как речь шла о кругах, очень различных в пространственном и временном отношении, то в конечном счете всегда знали лишь о совершенно определенном фрагменте его деятельности. Тем самым истинная широта его способностей не видна в целом, что, правда, ничуть не сказывалось на высоком авторитете, которым он пользовался с ранних лет. А так как он отвергал всякого рода признание, например, юбилейные статьи или торжественные акты с речами на торжественном заседании, то и по сей день отсутствуют попытки подобающим образом подчеркнуть отдельные сферы его деятельности и предпочтения в их значении для славистики и общего литературоведения

В противоположность его «Мгновениям», рассказывающим с перспективы Я, вполне остается доработать еще что-то с внешней перспективы.

Штридтер говорит в «Мгновениях» о кольцеобразном и послойном развитии своего сознания, происходившем в результате неоднократной смены места жительства и контактов с более широким семейным кругом и знакомством с их устными и письменными воспоминаниями. Следствием было каждый раз скачкообразно расширяющееся сознание: очень большую роль играет знакомство с разными родственниками по материнской и отцовской линии, а также их судьба как следствие Первой мировой войны и Октябрьской революции. Но и опыт с национал-социализмом не прошел для него бесследно. Не менее интенсивно воздействовало на него многообразие античных и европейских культурных традиций, в которые он со временем все глубже проникает благодаря рассказам, школе и книгам. Наконец, соответствующее чтение и постоянные дискуссии с прямо-таки бесконечным числом собеседников вновь раздвигает с конца Второй мировой войны его культурно-историческое и специфически литературное сознание.

Так, не случайно, что Штридтер, где бы он не выступал, не только повсюду может участвовать в разговоре, но и является для многих также приятным и интересным собеседником. Нет, вероятно, никого, кто не знает его как умного, необычайно конструктивного и удивительно красноречивого ведущего дискуссий. Решающее значение для широкой компетентности Штридтера почти во всех сферах культуры имеет также его неослабевающее любопытство ко всему неизвестному и его необычайная изобретательность в связывании друг с другом ad hoc (специально с этой целью. – Лат., прим. перев.) самых различных проблемных сфер и сведении проблем к существенному. Умение долго и внимательно слушать собеседника, целенаправленные расспросы и способность последовательно додумать до конца постановки вопросов отличали его, когда в начале 60‑х гг. началась его научная карьера. При этом он, проницательный и наделенный богатой фантазией, в своих убедительных интерпретациях текстов связывает детальные анализы с общими точками зрения. Известны и его основанные на тех же предпосылках, рассудительно проведенные рассмотрения сложных проблем или его осмотрительная аргументация в вопросах урегулирования конфликтов, например, в дисциплинарном производстве, или если речь идет о концептуализации новых научно-политических проектов.

Во всех сферах, обозначенных здесь только намеками, на пользу Штридтеру идет его способность, с одной стороны, очень серьезно относиться к передаваемым из поколения в поколение нормам мышления и оценки, с другой – не превращаться в их раба. Он обретает на протяжении всей жизни способность вновь и вновь ставить все под сомнение и вносить в дискуссию новые аспекты. Такая гибкость в обращении с проблемами производит впечатление свежести и конструктивности. В этом смысле мышление Штридтера характеризуется учетом постоянно изменяющихся ценностных категорий. Стоящая за этим гносеологическая позиция исходит из частично открытых контекстов мышления и принятия решений, с помощью которых можно вновь и вновь обретать новые знания.

Штридтер считает себя историком литературы и в самом широком смысле – культурологом с компаративистскими интересами. К этому относятся типологические сравнения как формальных, так и содержательных значений внутри текстов, между художественными произведениями и их видами, а также взаимоотношения эстетических объектов с общественно-политическими и общекультурными отношениями. Исходя из целостности объектов исследования, он хочет заострить результаты исследований. Ему чужд любой редукционизм на основе систематической абстрактности в отношении возможной теории. Ему представляется, что величайшая адекватность исследования имеет место в том случае, если открытый характер интерпретации текстов или литературно-исторических ситуаций соответствует и потенциальной открытости объектов исследования.

Задача Штридтера – раскрытие миров, задуманных литературными средствами, в их историческом масштабе, так что литература познается как литература и в то же время как специфический мир. Литература в качестве истории, как история литературы формирует для него к тому же только исторические рамки. С учетом же того, что в литературоведении речь идет не об отмечаемых галочками данных истории литературы, а о литературе в качестве самостоятельного коммуникативного средства культуры, повествование Штридтера о литературе не только интересно. Это прямо-таки незабываемое переживание. Тем самым литература осмысливается как нечто сделанное, как художественный объект, причем естественность ее мира становится действенной только благодаря ее эстетическому характеру.

При таком понимании литературы становится понятно, как «функционирует» литература, как всякий раз по-иному ее «функционализируют» ее создатели и литературная критика, а также теоретик и читатель. Поэтому очень внимательно читающему, на основе частных данных ищущему общего результата и совмещающему этот процесс с интерпретацией читателю Штридтера удается в его лекциях и семинарах постоянно заново соотносить друг с другом все эти отдельные аспекты функционализации литературы в искусстве и обществе.

Эта основная литературоведческая позиция, не пропагандируемая специально Штридтером, основывается в исследовательской работе и преподавании на научной открытости, причем по умолчанию исходят из того, что каждое знание, приобретенное узкоспециальным образом, не утрачивая своей специфики, представляет собой всеобщую, поддающуюся обобщению культурную ценность. Данная позиция может относиться к очень разным общественным контекстам. Эта основная позиция с самого начала пронизывала лекции Штридтера в Свободном университете, университете Констанца и его занятия по компаративистике в Гарвардском университете.

Такому пониманию принципов бытия и функционирования литературы и культуры соответствует неприятие Штридтером роли создателя школы в литературоведении в какой бы то ни было форме, хотя нельзя не увидеть, что его специфическое обращение с явлениями культуры (литература, искусство, театр и т. д.) покоится на внутренне упорядоченной аксиоматике. Эта аксиоматика позволяет возникнуть мысли о школе без теоретических определений, сравнимой с подходом русских формалистов. Я уверен, что он с течением времени ничего не может иметь против констатации того, что именно благодаря своей преподавательской деятельности и своим научным публикациям сделал возможной особенно стимулирующую культуру труда и мышления. Благодаря своей открытости она способствовала возникновению самостоятельных научных инициатив у почти всех его сотрудников. Независимо от того, что едва ли не каждый из его ассистентов и научных сотрудников сознательно или неосознанно следовал его достойному подражания обращению с литературными текстами и теоретическими концепциями, каждый из них сохранил свой собственный научный профиль. Штридтер не нуждался ни в подражателях, ни в послушных учениках. И такова была увлекательная атмосфера, в которой действовали самостоятельно мыслящие молодые ученые, что возникло чувство группы, не отягощенной указующим словом: царила атмосфера взаимного доверия, которое покоилось на открытости разнообразия мнений. Так возник психологический климат, который гарантировал независимость индивида и ответственность каждого за свое дело и за коллег. Это не разумелось само собой в высшей школе, в которой и по сей день почти постоянно господствуют иерархические мнения и учения.

*

Бегло очерченный личностный и научный профиль Штридтера дал отличную возможность поставить новые акценты поначалу в славянском, а позже и в общем литературоведении. Свидетельством тому – его научная биография.

Когда Штридтер в 1960 г. начал свою преподавательскую деятельность в Берлинском институте славистики Свободного университета, он в слыл там еще неизвестным человеком со стороны, центр тяжести работы которого лежал на первых порах в сфере германистики. Это доказывала его диссертация на тему «Фрагменты» Новалиса как префигурация его поэзии» (Гейдельберг, 1953 г.).

Для Штридтера, до сих пор занимавшегося славистикой только между делом и поэтому явившегося в 1953 г. к Нестору немецкой славистики Максу Фасмеру в Берлин без сдачи экзамена по ней, это означало наряду с получением доцентуры и занятием русской литературой во всем ее объеме необходимость изучения других славянских языков и литератур. Но не будучи пока что институтским ассистентом, обремененным административной повседневностью, – дело по тем временам обычное – Штридтер в относительно краткий срок, до конца 50‑х гг., обращаясь к своим западноевропейским предшественникам, наряду с докторской диссертацией о «Плутовском романе в России» представил ряд обширных исследований на темы «Польский роман “Фортунат” и его немецкая основа» («Polnischer “Fortunatus” und seine deutsche Vorlage») (напечатано в 1961 г.) и «Повествование о валашском воеводе Дракуле в русской и немецкой традиции» («Erzählung vom walachischen Vojevoden Drakula in der russischen und deutschen Überlieferung») (напечатано в 1961 г.), а также свой доклад о чешском романтике К.Г. Махе. Доклад предназначался для получения доцентуры. Почти одновременно с этими статьями появились в 1961 г. статьи о русской литературе XIXвека (Лесков, Гоголь и Лев Толстой).

Так как Штридтер до 1960 г. формально не имел должности в семинаре по славистике и поэтому не исполнял там «службы», он был неизвестен берлинцам, изучавшим славистику. Казавшийся в начале своей педагогической деятельности приват-доцента (он только разменял третий десяток) «упавшим с неба», он, однако, сразу же оказался даром небес. Его занятия были новшеством в специальности, так как они концентрировались исключительно на литературе и литературоведении. Вместо следовавшего друг за другом пересказа содержания произведений, Штридтер строил ориентированные на проблему дугообразные историко-литературные своды. Они основывались на постановках вопроса, при которых литература снова становилась интересной именно как литература. Штридтер прямо-таки захватывал своих слушателей, так что почти каждому больше всего хотелось немедленно прочитать тексты, которые рассматривал лектор. По сравнению с поучающей манерой профессоров это было необычно.

Его содержательные лекции и семинары очень скоро стали привлекать студентов соседних кафедр. Все без исключения занятия Штридтера были убедительны, так что они не только усиливали литератороведческую составляющую немецкой славистики в Берлине, но и знаменовали поворот в славянском языкознании, традиционно происходившем от индоевропеистики. Поэтому для Штридтера уже в 1960 г. была создана кафедра славянского литературоведения, которую он занимал, пока в 1966 г. не принял приглашение во вновь созданный реформированный университет в Констанце. Благодаря своему блестящему докладу «Личность и коллектив в советском романе современности» («Persönlichkeit und Kollektiv im Sowjetroman der Gegenwart»), опубликованному в 1961 г., Штридтер стал известен не только в кругу специалистов, но и в надрегиональном масштабе. Его приглашали на многочисленные доклады как среди славистов, так и в колледж по проблемам Востока (где он в 50‑е гг. работал руководителем отдела и референтом), в общество «Урания» или Немецкий культурный центр им. Гёте. В отличие от некоторых других славистов, он не только наблюдал за развитием советской литературы, чего многие избегали. Рассматривая произведения, филолог концентрировался на их литературно-эстетическом, политическом и общем социально-культурном контексте.

Литературоведческие учебные занятия Штридтера, его публикации и доклады производили в начале 60‑х гг. впечатление маленьких сенсаций. Они вызывали любопытство, так как не соответствовали известным до сих пор оценочным клише. Лишенный идеологической предвзятости, он пытался по-новому оценить русскую и советскую литературу и культуру.

Талант и новые взгляды на славистику быстро сделали его известным не только в Германии, но и в США. При этом одним из проявлений известности было приглашение на лекционные поездки по Германии, в Швецию и Чехословакию. Другое заключалось в приглашениях на кафедры в Базеле, Эрлангене и Констанце, а также в работе приглашенным профессором в Хельсинки в 1965, Берлине в 1968, 1980 и 2000–2001 гг. и в Цюрихе в 1972–1973 гг. В США Штридтер преподавал в качестве приглашенного профессора в Гарвардском университете в 1964, в Колумбийском в 1969 и Йельском университетах в 1969 и 1996 гг. После первых посещений США не заставило себя долго ждать и окончательное приглашение в Гарвардский университет. Здесь он преподавал в 1977–1986 гг. в качестве профессора Slavic Languages (славянские языки. – Англ., прим. перев.) и в 1986–1996 гг. в качестве Curt Hugo Reisinger Professor of Slavic Languages and Literatures и Professor of Comparative Literature.

Параллельно с успехами в преподавании и исследовательской деятельности, а также дискуссиями в университетских органах, Штридтер очень скоро был приглашен в качестве консультирующего преподавателя Исследовательского фонда немецкого народа (помогавшего ему во время учебы в Гейдельберге и в Сорбонне в 1950–1951 гг.). Его приглашали экспертом и почти все немецкие фонды. Он, однако, выполнял свою научно-политическую функцию много лет, будучи экспертом, а с 1970 по 1976 гг. членом президиума Немецкого научно-исследовательского объединения. На ежегодном собрании ННИО в 1976 г. прозвучал доклад «Проблемы единства исследования и преподавания». В нем отразился опыт, приобретенный в качестве члена сената, учреждающего учебные заведения, преподавателя с многолетним стажем в университете Констанц, а также информация, накопленная в ходе первого пребывания Штридтера в США (ср. его статью, опубликованную в 1976 г., «Переход от традиционной институциональной структуры к организации по принципу специальностей и областей науки» («Der ÜbergangvondertraditionellenInstitutsstrukturzurOrdnungnachFachbereichen»). После этого Штридтер стал членом-учредителем Берлинского колледжа по социальным наукам, в состав руководства которого он входил в 1981–1983 гг. и как член совета. В этой связи следует со всей определенностью упомянуть также его конструктивную роль идейного вдохновителя исследовательской группы «Поэтика и герменевтика», активным членом которой он был с 1963 по 1993 гг.

*

Если исходить только из перечисленных до сих пор заслуг Штридтера, то можно сказать, что он после защиты своей докторской диссертации (в 1960 г. у языковедов Макса Фасмера и Валентина Кипарского) очень быстро достиг уровня одной из центральных фигур в послевоенной славистике. Кроме того, он – один из выдающихся немецких литературоведов послевоенного времени, которому удалось превратить славистику в направление современной филологии, определяемое формированием теории. Такая роль исследователя была достаточной причиной для того, чтобы ему не только предложили первую исключительно литературоведческую кафедру. Это событие в дальнейшем привело и к первому в Германии расчленению славистики на сферы литературоведения и языкознания. С таким поворотом в славистике Штридтер способствовал появлению целого поколения учеников, которые поддерживают данную тенденцию в своих работах, представляемых на государственный экзамен и в магистерских работах, а также в диссертациях. Его воздействие не осталось, однако, ограничено только этим. Напротив, оно обосновывается прежде всего достойным уважения характером индивидуальности исследователя, отразившимся в его научных трудах. Это видимое выражение уже охарактеризованной основной литературоведческой позиции ученого. В соответствии с ней литература понимается как эстетически обоснованная точка стыка между художественно-аналитическим восприятием мира и его интерпретацией с помощью научно рефлектирующего обобщения.

Научную работу Штридтера можно вчерне разделить на следующие сферы. Это скорее филологически ориентированные небольшие исследования о стихотворении Пушкина «Жених» (1966), о «Теории стиха» Тредиаковского (1966) и «Софии» Грибоедова (1966) и труды по пограничной области литературы и исторического сознания (ср. 1970: «К соотношению между историческим сознанием и поэтическим жанром у Пушкина»; 1977: «Поэзия и история у Пушкина», 1977). Дальнейшее большое основное звено образуют его публикации, ставшие результатом конференций исследовательской группы «Поэтика и герменевтика». При этом сфера деятельности определялась в рамках ведущих тем, решение о разработке которых приняла группа. 1964: «Прозрачность и отчуждение. К теории поэтической картины в русском модерне (основное направление – Имманентная эстетика, эстетическая рефлексия), 1971: «Поэзия как “новый миф” революции на примере Маяковского» (Основное направление – «Террор и игра»), 1976: «Клоун и барьер» (Основное направление – «Комическое»); 1983: «Двойная функция и ее самоликвидация. Проблемы утопического романа, особенно в послереволюционной России» (Основное направление –«Фикции мнимого»); 1989: «Праздники мира и праздники войны в “Войне и мире”» (Основное направление – «Праздник»).

Следуя основной направленности работы в группе «Поэтика и герменевтика», ее деятельность характеризовалась не гносеологически отраженной, а скорее косвенно разработанной, предметно ориентированной аналитикой. Доминировал герменевтический подход, исходящий из внутренней цельности произведений и из внутренне непротиворечивых вещных связей, которые затем могут быть скомбинированы с дальнейшими точками зрения на исследование. В качестве примера может служить предложенное Штридтером типологическое сравнение поэтологических подходов в начале русского модерна на основе понятия картины в русском символизме, акмеизме и футуризме (в «Прозрачности и отчуждении»). С точки зрения имманентности системы подобным образом являются интерпретационными и работы «Формирование мифа в поэзии Маяковского» и «Специфическое комического».

Способ интерпретации и изложения, знакомый также из лекций Штридтера, и охарактеризованный здесь разве что намеком и волей-неволей односторонне, пытается поставить в центр внимания прежде всего внутренне непротиворечивую в причинном отношении общую интерпретацию эстетического явления или литературно-исторической / культурно-исторической связи более высокого порядка. На этом основывается часто использовавшаяся Штридтером возможность междисциплинарных сравнений. Он был мастером такого подхода и в этом состояла его завидная способность сделать литературу интересной для каждого и очаровать также коллег, представлявших другие специальности.

Поэтому уж никак не было случайностью превращение Штридтера в один из концептуальных умов «Поэтики и герменевтики». К тому же почти все герменевтики знали друг друга уже по временам учебы в Гейдельберге (германист Вольфганг Прайзенданц, специалист по романским языкам Ханс-Роберт Яусс, англист Вольфганг Изер и т. д.). Все поняли, что вовлечение восточноевропейской литературы, литературоведения и культуры является давно назревшей необходимостью, если есть намерение говорить о европейских культурных традициях. Ведь каждый понял и всерьез воспринял постоянное напоминание Штридтера о том, что в Восточной Европе все выглядит несколько по-иному и не может рассматриваться только «западным» взглядом и с использованием западных критериев.

Еще одна большая область литературы, которой Штридтер занимался на протяжении своей жизни – это русская пьеса, в особенности комедия. Впервые он обстоятельно рассматривал данный жанр в своих увлекательных и содержательных лекциях в зимних семестрах 1960–1961 и 1961–1962 гг., а позже также в семинарских занятиях. К сожалению, результатом этой деятельности так никогда и не стала написанная до конца книга. Книга по истории русской комедии, как и с нетерпением ожидавшаяся всеми книга Штридтера о Маяковском не увидела света, так как рукопись была утрачена в 2000 г. по дороге из США в Берлин. Так широкомасштабные подготовительные работы и новые подходы Штридтера к русской пьесе и ограничились отдельными аспектами «Трех сестер» и «Вишневого сада» Чехова, при рассмотрении которых он неоднократно обращался к феномену воспоминания и ожидания (ср. 1984–1985 гг.: «Ожидание и образование в “Трех сестрах” и “Вишневом саде” Чехова» («ErwartungundBildunginTschechows “DreiSchwestern”»; 1992: «Драма как игра отображенных ожиданий: “Три сестры” Чехова» («DramaalsSpielreflektierterErwartungen: TschechowsDreiSchwestern”»); 1995: «Вишневый сад» Чехова: Владение и утрата в сфер напряжения между воспоминанием и ожиданием» («TschechowsKirschgarten”: BesitzundVerlustimSpannungsfeldvonErinnerungundErwartung»). Напротив, работа о «Ревизоре» Гоголя (2004 г.) посвящена не литературно-эстетическим вопросам, а различным предпосылкам восприятия в сфере напряжения общественно-политических и социально-культурных настроений времени. Они обычно игнорировались историографией литературы (ср. «Автократия, бюрократия, интеллигенция и первичное восприятие “Ревизора” Гоголя») («Autokratie, rokratie, IntelligentsijaunddieErstrezeptionvonGogolsRevisor”»).

Работы Штридтера преимущественно славистической направленности сделали его известным в узком кругу специалистов, а важные выступления в «Поэтике и герменевтике» далеко за границами своей специальности, т. е. среди тех, кто работал в других отраслях филологии. Наряду с этим его деятельность по передаче знаний между литературно-теоретическими концепциями русского формализма («TextederrussischenFormalisten», 1969; «TheRussianFormalistTheorieofProse», 1977, и «TheRussianFormalistTheoryofLiteraryEvolution», 1977) и чешского структурализма («Felix Vodička, StrukturenliterarischerEntwicklung», 1975, и «LiteraryStructure, Evolution, andValue. RussianFormalismandCzechStructuralismReconsidered», 1988) сохраняет в Германии и США неизменное значение для всех отраслей филологии.

Связь аспектов обоих этих центральных литературоведческих направлений с размышлениями, восходящими к 20‑м и 60‑м гг. (занятие формализмом и структурализмом прослеживается у Штридтера уже в первой половине 60‑х гг.) столкнулась во второй половине 60‑х – начале 70‑х гг. с широкой потребностью в новых, систематических подходах к рассмотрению литературы. Это конкурировало с традиционным и, кроме того, связывало сферу дискуссии с другими, сравнимыми соображениями в герменевтике, сложившейся под воздействием Гадамера, в современной лингвистике, как и вообще в теории науки вокруг Поппера и др. В этой ситуации оказалось обязательным и высказывание Штридтера в его введении к «Текстам русских формалистов» относительно соотношения между гуманитарными и естественными науками. Публикацию предложений Водички по заново постигнутой истории развития литературы он сопровождал дифференцированным комментарием к вопросам нормирования в интерпретации литературы, ее жанров и систем культурных ценностей.

В этот контекст усилий Штридтера по новому обоснованию объясняющего, а в рамках возможностей и систематического литературоведения вписывается и благожелательное отношение ученого и преподавателя к тому, что его сотрудники начали осмысливать и публиковать подобным образом нацеленные проекты передачи теоретических знаний из Советского Союза послевоенного времени (семиотика Московской и Тартуской школ, Бахтин), из Чехословакии (Мукаржовский, Червенка), Польши (Ингарден, Словиньский, Бартошиньский и т. д.) и Югославии (Загребская школа вокруг Шкреба, Жмегача, Флакера и т. д.). Все это вливалось в атмосферу дискуссии в Констанце.

И наконец, следует упомянуть еще один аспект мышления и исследовательской деятельности Штридтера, в скрытой форме наличествовавший с самого начала его карьеры и, может быть, не особенно бросавшийся в глаза научной общественности. Это вопрос о том, как с помощью художественных текстов на основании их специфических эстетических принципов не только фиктивно виртуализуются миры, но и о том, как они сопоставляются с культурным сознанием и писателя, и читателя. Такие вопросы таятся, в конце концов, в его работе, тема которой – как соотносится «Историческое сознание и литература у Пушкина» или в статье «Повествовательные формы как ответ на ужас в истории или Как выжил Дракула» (1990). Обращение к комплексу Дракулы с начала 50‑х гг., поначалу задуманное внутри его работы литературоведа как компаративистское исследование, основывается, однако, в конечном счете на литературе о бесчеловечной Первой мировой войне (Ремарк), на дискуссиях времен студенчества. В них речь шла о диктатурах Гитлера и Сталина, мученичестве Польши (эта проблема рассматривалась в докладе для «Урании» и Немецкого культурного центра им. Гёте), холокосте, советизации ГДР, т. е. о терроре властвующих. Штридтер предложил на рассмотрение университетской общественности проблему легитимации господства, в частности, в начале 60‑х гг. в своих проникнутых остроумием и проницательных лекциях по русской драме на основе литературной трактовки Пушкиным и Аксаковым отношения между царем (государем) и народом у Бориса Годунова. Независимо от такого рода непосредственных отношений между изобразительным искусством, кино, литературой и ключевыми событиями истории, Штридтер с помощью художественного метода рассматривал центральную с культурно-исторической точки зрения проблему сценичности насилия и ужаса. На основе этого реципиент оценивает адекватность отношений к действительности и сам в процессе понимания показывает проблематику данных отношений. В таких общих, но принципиальных соображениях по проблемам как истории современности, так и эстетики, проявляется и заключается путь познания, который начался с обстоятельного анализа текстов, затем включил тексты в исторические связи и рассматривает их как системy в различных связях, чтобы, наконец, поставить вопрос об отношениях между текстом, отношением к реальности и познанием (сознание).

*

Юрий Штридтер, социализация личности которого протекала в общеевропейском масштабе, формировавший себя на каждой фазе жизни, после обучения в высшей школе, а также в результате научной деятельности превратился в покровителя литературоведения и культурологи в Берлине, Констанце и Гарварде. Таким его знают многие, в то время как он теперь благодаря своим «Мгновениям» позволяет познакомиться и со своими детством и юностью, прошедшими в волнующих культурно-социологических и политических ситуациях в тени двух худших диктатур XX столетия. Тем самым перед нами открывается еще одна характеристика этого человека, достигшего столь значительных профессиональных успехов. Испытавший немало потрясений в жизни, Штридтер навсегда сохранил сознание хрупкости и относительности жизни и культуры. В своих «Мгновениях» он видел не только себя и представил свой мир, но и сумел увидеть себя и свой мир со стороны. Множественность перспектив рассмотрения всегда была его особо сильной стороной. Он – личность производящая сильное впечатление и всесторонне признанная.

 

 

tpp

ПРОЕКТ АИРО-XXI И СОЮЗА ЖУРНАЛИСТОВ РОССИИ

logo 100 fv

Права на перевод и издания за рубежом

Если Вас интересует

покупка прав на перевод

и издание за рубежом,

просьба писать на адрес:

tehhi.sasha@gmail.com

Ulti Clocks content
board

Заказ книг

Ваша корзина пуста

Наши издания

Комната отдыха

mod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_counter
mod_vvisit_counterСегодня353
mod_vvisit_counterВчера881
mod_vvisit_counterЗа неделю3759
mod_vvisit_counterЗа месяц19179

Online: 16
IP: 54.162.10.211
,

Случайная новость

ФРАНЦУЗСКИЙ УНИВЕРСИТЕТСКИЙ КОЛЛЕДЖ -- учебный год 2012/2013
Уважаемые коллеги!
Предлагаем Вам подробную программу цикла лекций по международному праву который ежегодно проводится Французским Университетским Колледжем.
Он пройдет 15, 16 и 18 марта 2013 г. в МГУ им.М.В.Ломоносова.